Статьи
10 Октября 2000 года

Сбывается мечта спецслужб

Всегда было так: власти, и тем более военные власти, пытаются скрыть информацию или выдать ее в препарированном виде, а журналисты - открыть ее. Понятно и то, что наиболее эффективный способ не допустить обнародования нежелательной информации или иной точки зрения - отодвинуть от события реально действующих информаторов, а максимальный результат достигается, если событие закрыть и скармливать журналистам информацию из своих рук.


Судя по всему, сейчас это властям неплохо удается. Во время прошлой чеченской войны их растерянность давала журналистам возможность добираться до живой информации и тем самым до некоторой степени противодействовать официальной лжи. Без идеологии воевать трудно, а тогда у военных ее не было. Попытки навязать идеологемы Великой Отечественной войны, которые удалось применить при освещении войны в Афганистане, уже не работали, а больше силовики ничего не умели.


СМИ в той войне защищали скорее саму идею объективной информации. Тогда им еще претило лгать самим и слушать, как им лгут другие. А теперь, мне кажется, даже те, кто великолепно работал на той войне, настолько от нее устали, что уже и эта идея (не бог весть какая, но все-таки идея) стала им безразлична. Именно поэтому у них ничего и не получается, кроме риторики, кроме образа врага и “ударов по врагу”. Тем более, что последние взрывы придали наконец-то давно искомую форму расплывчатому до сей поры образу врага. И сразу же весь массив фактов генерализуется по привычным схемам: “враг”, “народ”, “коллектив”... А это и есть результат, к которому стремятся силовики, - увести потребителя информации от конкретого человека и его проблем. В этом контексте вполне естественно, что журналисту нечем ответить, когда военный чин с телевизионного экрана говорит: “Беженцы пытались прорвать границу”. Срабатывает стереотип: “прорвать границу” - это плохо, на память сразу же приходит герой-пограничник Карацупа и его умная собака... Предикат полностью заслоняет подлежащее - границу-то прорывали беженцы, женщины и дети... К тому же, в старый стереотип вложен и новый - “граница Чечни”. Раньше твердили: нет никакой границы, Чечня - субъект Федерации, восстановление конституционного порядка... И вот оказывается, граница, за которую чечнцы и воевали, существует. Следовательно, существует и нарушитель границы. И пусть даже нарушитель этот - ребенок, но стереотипы продолжают свое дело - а вдруг за этим стоит привычное: “Боевики, прикрывшись живым щитом...” Нам-то отсюда не видно, и журналист этих людей не видел, и с той стороны никакой информации нет.


В первой войне чеченцы сначала одержали мощную победу в информационной войне, а никто из нас не дал серьезного анализа положения и роли СМИ в ходе той кампании, не осмыслено нами ни ее начало, ни дальнейшие события, ни усталость прессы, перешедшей к “более взвешенному освещению”, когда стали уже замечать и грехи чеченцев... Для меня лично чеченцы потеряли лицо, когда была захвачена Лена Масюк, а они оказались не способны освободить ее, расписавшись в том, что не соблюдают ими же декларируемые нормы кавказской порядочности. Журналисты практически потеряли возможность работать в Чечне. И те информационные потери, которая чеченская сторона несет сейчас, связаны, в том числе, и с ее собственным поведением. Когда-то Валерий Яков пробирался в Первомайское, чтобы рассказать правду. И он знал, что простой человек, простой чеченец ему в этом поможет, а сегодня либо редакция обречена, либо он сам. И не случайно, наверное, Фонд защиты гласности так и не смог сделать книгу о конце войны, хотя мы очень хотели показать этот информационный коллапс.


Кроме того, если говорить об информационной войне, то недавние взрывы - не только гнусность, но и глупость со стороны чеченцев (если они ее действительно совершили).


С другой стороны, журналисты так и не научились вести жеский диалог. В прошлую войну интервью с полевыми командирами носили “упакованный” характер, и упаковка эта была все-таки чеченская. С чеченскими командирами журналисты разговаривали далеко не так свободно, как с российскими генералами. Это и сегодня сказывается. Обсуждают, можно показывать Хаттаба или нельзя... Но дело-то не в этом. Получилось так, что Хаттаба можно показывать, только если он сам этого захочет, и невозможно представить себе, что корреспондент скажет ему прямо, что думает о нем. И если, скажем, господин Басаев пожелает разговаривать с российским корреспондентом, то состояться в эфире такое интервью может лишь при условии, что он будет вынужден отвечать на нелицеприятные вопросы. Он должен рассказывать не то, что он хочет, а то, что интересно моему зрителю или читателю. И решение - публиковать его интервью или нет - должно зависеть только от этого.


И кстати, почему Хаттаб так хорошо говорит по-русски? Где его учили? Я думаю, что его могли учить в наших среднеазиатских лагерях для террористов, и не исключаю, что кто-нибудь из нынешних генералов был его учителем. И ведь никто этим расследованием не занимается...


Мы точно знаем - интуиция нам подсказывает, - что нам врут. Но как именно врут? Этого, в отличие от той войны, мы уже не знаем. Когда нам демонстририруют невероятную точность бомбометания, возникает вопрос: что произошло? они больше тренировались? стало больше бензина-керосина? пользуются более совершенным оружием? Неизвестно. Предыдущий опыт нам подсказывает, что это - липа. Да еще вдруг промелькнет где-то сообщение, что больше всего дагестанских добровольцев погибло из-за неточной работы артиллерии и авиации. Но кто сейчас способен сопоставить победные реляции силовиков с промелькнувшей где-то честной журналистской информацией? Как и кем может быть накоплена та критическая масса правдивой информации, которая смогла бы хоть отчасти противостоять официозу?


Наша нынешняя идеология, точнее, псевдоидеология, все больше скатывается в сторону национал-патриотизма. Премьерами один за другим становятся представители силовых ведомств - Примаков, Степашин, Путин, и это говорит о том, что идеология эрзац-патриотизма будет доминировать и впредь. Будет она доминировать и в сознании самих журналистов. Специально нагнетаемая истерия дает возможность не вспоминать о деталях, о фактах. Вот сообщалось, что в дагестанских селах якобы существуют укрепрайоны, и нам обещали, что будет проведено расследование: как получилось что боевики два с половиной года спокойно окапывались в Дагестане. И что же? А ничего. Щекочихин в “Новой газете” написал, что никаких укрепрайонов, якобы существовавших в дагестанских селах, он не видел и что военные врут. Но никаких выводов сделано не было. Его информация проскочила, как будто ее и не было.

Или вот Александр Жилин писал в “Московских Новостях”, что в Дагестан со всей России везут милиционеров и солдат, в том числе и первогодков. В то же время в Северо-Кавказском военном округе наситывается 80 тысяч армейских солдат и офицеров и 90 тысяч - из внутренних войск, итого 170 тысяч. Численность же боевиков в сообщениях военных никогда не превышала 2 тысяч. Получается, что у них две тысячи Суворовых? Что воюют не числом, а умением? А у нас? Я хочу знать, почему так происходит, и не могу этого узнать. На такие вопросы не отвечают, говорят, что и задавать-то их непатриотично... Военная тайна, стратегия... Но в России никогда еще не было, чтобы хоть с чем-нибудь разобрались потом, после события. Не разберемся сейчас - не разберемся никогда.

Сбывается великая мечта спецслужб и силовиков - журналиста отодвинули от события, он берет информацию с их руки (за редкими исключениями). И никакое уплотнение информационной среды, никакое расширение информационных возможностей на эту ситуацию не влияют. Более того, предпринимаются усилия по закрытию и тех немногих информационных каналов, которые поют не совсем в унисон.

Да и журналисты, видимо, устали от самих себя. Например, когда мы предложили НТВ пригласить только что прилетевшего в Москву Григория Пасько, нам объяснили, что это уже не информационный повод. Вроде как и нет злого умысла - надоели вы нам, сколько можно об одном и том же...

То же самое происходит и с этой войной, да и качество журналистской работы упало.

Пока я защщал журналистов, я хотя бы понимал, что делаю. А сегодня я, по правде говоря, не знаю, кого и от кого защищать . Если тогда в книжке “Информационная война в Чечне” мы могли показать, как нам врали, то сейчас нам не что опереться, мы не знаем, где правда. Тогда к нам приходили люди, предлагали какие-то совместные действия, а сейчас не было ни одной попытки использовать Фонд в качестве трибуны или в каком-либо другом качестве.

Не знаю и не берусь предвидеть, чем все кончится с Чечней и с Дагестаном. Но знаю, что ситуация с прессой будет ухудшаться до самых президентских выборов. И ко времени выборов, мне кажется, она достигнет предела падения. Дальше возможны два варианта -  либо по Станиславу Лецу: “Я опустился на дно, а снизу вдруг постучали” - и окажется, что падать еще есть куда, либо начнется очень и очень непростое возвращение к норме, к профессиональной самодостачности и профессиональной гордости. А для самопознания хуже времени, чем выборы, да еще на фоне войны, не найти.


Алексей Симонов,
президент Фонда защиты гласности

Все новости

ФЗГ продолжает бороться за свое честное имя. Пройдя все необходимые инстанции отечественного правосудия, Фонд обратился в Европейский суд. Для обращения понадобилось вкратце оценить все, что Фонд сделал за 25 лет своего существования. Вот что у нас получилось:
Полезная деятельность Фонда защиты гласности за 25 лет его жизни